Настя, я не говорю со стороны... я пишу то, через что сама прошла, свой личный жизненный опыт
мне помогло

ты правда так думаешь?

Шелле: не соглашусь с тобой! глупо рассуждать о каком-то самовнушении.... тогда бы от всего в жизни можно было бы избавиться самовнушением... это что-то из области примет и гороскопов твои рассуждени

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный...

"Слушай, слушай,-
Бормочет он мне,-
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.

В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.

Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою".

"Счастье,- говорил он,-
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым -
Самое высшее в мире искусство".

"Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай".

Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.

. . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . .

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная...
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.

Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.

"Слушай, слушай!-
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится.-
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет "она",
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами...

И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою".

"Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится".
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу...

. . . . . . . . . .

...Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И - разбитое зеркало...

Таня, я тоже очень люблю Есенина....

Мущщина!

Анюта, я с тобой полностью согласен!

Вспомнил ещё один способ бороться с унынием - писать дневник.

Я попробую. Бумага есть, ручка тоже время тоже.

мне нравится в инет-дневниках писать, в жж, например. Хотя бы на таком уровне публиковаться...

Какой был смысл доводить себя до депрессии, а потом взять и уйти от реальности во время просмотра комедии? Раз уж депрессия появилась, то надо взять от неё толк. Если депрессия появилась, значит, она для чего-то нужна, скорее всего, не для того, чтобы пойти на комедию. Если в депрессии можно найти хоть какой-то смысл, то в комедии -- вряд-ли. Я имею в виду такой случай, когда не хочется идти на комедию. Если б хотелось, то это хорошо. Но если не хочется, то это ещё лучше. Есть время для комедий, и есть время для не комедий. Не надо пытаться делать из своей жизни сплошную комедию – всё равно не получиться, ещё хуже станет. Депресия для того, чтобы человек посмотрел правде в глаза, а не комедию.

(сообщение удалено)

А что, если любимой композицией Тани является Похоронный Марш? Если Христос не хотел пить вино, которое ему предложили перед распятием, то зачем предлагать Тане рок-н-ролл, если она наверняка его не хочет.

Ничего, скоро будем спать вечно.


Мыслишь верно. Осталось только выяснить, душе ли плохо, или же всё это происходит в организме на уровне биологии.

Ещё больше бы помогло знание того, когда именно закончатся страдания. Незнание этого делает любые страдания невыносимыми. А знание -- лишает страдания смысла, потому что они вообще перестают быть страданиями, после того как мы узнаёт, когда они закончатся. Человек есть бесконечность. Если бы Таня могла знать, временны ли её страдания, то она бы не страдала, и этой темы на форуме не образовалось бы.

(сообщение удалено)

К Тебе утреннюю, милосердия ради Себе истощившему непреложно, и до страстей безстрастно преклоншемуся, Слове Божий; мир подаждь ми падшему, Человеколюбче (Трипесн. во св. вел. пяток утра.)
Свершилось то, ради чего Бог стал человеком, ради чего Сын Божий стал сыном человеческим. Свершилась крестная смерть Спасителя.
В последние дни своей жизни Господь был оставлен один перед лицом своих ненавистников, перед лицом страданий и смерти. Он испил до дна ту чашу, которая была уготована Ему, и пережил самое страшное, что может выпасть на долю человека: одиночество и оставленность.
Он был один в Гефсимании, ибо ученики Его уснули крепким сном. Он был один на суде у первосвященников, один на допросе у Ирода, один на суде Пилата, ибо ученики Его в страхе разбежались. Он был один, когда шёл на Голгофу. Случайный прохожий, а не любимый ученик помог Ему нести крест. Он был один на кресте, один умирал оставленный всеми.
Тьма все еще продолжалась, и на Голгофе царствовала тишина. Ни распятые с Господом разбойники, ни воины, стрегущие Его – никто не произносит ни одного слова. Сам Господь, изрекши Свое предсмертное завещание, умолк; и Его искренние не смели и, может быть, от тоски сердечной не в состоянии были ни одним словом нарушить этого всеобщаго, грознаго молчания...
Под этим-то таинственным мраком, среди этой глубокой тишины, для Господа наступала теперь, провиденная некогда Пророками, лютая минута лютых и невыразимых скорбей и страданий...
И у страдальца обыкновеннаго, хотя редко, но бывают минуты особенных и необыкновенных скорбей и страданий. Да! Господь лишает иногда человека всего, что для него было лучшаго и драгоценнейшаго на земле, и дает ему испытывать всю тяжесть крестоношения однеми только его собственными силами. Тогда этот страдалец, отторгнутый от земнаго, вдруг становится среди какой то пустоты безотраднаго сиротства и одиночества, как странник среди глубокой пустыни, как Иов на гноище. Потерявши на земле все и ни в чем в мире не находя для себя утешения, он спешит укрыться во глубину своего духа, дабы по крайней мере здесь найти хотя некоторую отраду в своем безотрадном состоянии. Но наказующая в милости и милующая в наказании десница Божия, таинственно поставившая его на пути крестоношения, так сказать, преследует его и в этом сокровенном убежище. Не отраду и утешение, а новую скорбь и страдания находит он в душе своей; он видит, что и здесь царствует какой-то глубокий духовный мрак, не освещаемый ни одним лучом благодатнаго Солнца.
Итак, убежав из пустыни мира, страдалец в самом себе находит новую пустыню, еще более страшную, где нет ни признака жизни и возникновения, ни капли росы освежающей. Напрасно силится он тогда разогнать этот мрак души; напрасно возбуждает себя к вере, упованию и любви, – надеясь светом их озарить и теплотою согреть и оживить душу свою. Ясно, что Господь сокрыл свет Свой и как бы отвратил от него лице Свое; а потому и светила сии, получающия свет свой свыше, быв лишены теперь благодатнаго озарения, не могут изливать более ни теплоты, ни света.
Между тем, если не бремя грехов деятельных, то тяжесть повреждения греховнаго, от коего не свободен никто, самый даже праведник, – час от часу сильнее падает на душу его, лишенную благодатнаго подкрепления; и он, подавленный ею, наконец, падает в изнеможении, как жертва обреченная на заколение. Будучи под крестом, он сам же из себя составляет и живой крест страданий. Измученный и истомленный среди этих испытаний крестных, он, наконец, обращает умоляющий взор свой к небу, и в скорбной молитве своей к Отцу небесному хочет излить пред Ним всю горечь своего состояния. Но, по тем же неисповедимым судьбам Промысла, и небо тогда для него как бы закрыто, и Бог покрывается как бы облаком, да не дойдет до Него молитва его (Плач Иерем. 3, 44). Тогда скорбь и страдания этого болезненнаго крестоносца достигают самой высшей и последней степени. Оставленный самому себе, без утешения и утешителя, и без надежды на утешение, он только лишь скорбит и болезнует. Душа его слезит, но он не плачет: потому что не может, потому что слеза для него была бы отрадою. Отторгнутый от мира и не приобретший неба, он, так сказать, висит между небом и землею: но в тоже самое время нисходит и до самых последних ступеней, до самых крайних пределов надежды, как последняго состояния и утешения человеческаго. Тут он почитает себя далеким от спасения, и с радостью готов бы оставить и самую жизнь, как тяжелое бремя, лишь бы только выйти из своего, сколько неопределеннаго, столько же и мучительнаго состояния. Тогда из стесненной души его невольно вырывается болезненный вопль скорби и туги сердечной: Боже мой, Боже мой! ужели Ты оставил меня?
Вот некоторое самое слабое подобие того, что происходило теперь и с Иисусом Христом. Давно уже Он оставлен был всеми близкими Его сердцу; давно, окруженный толпою врагов, Он терпел только одни поругания и озлобления, не получая ни откуда ни утешения, ни помощи. Но святыя земныя связи Его с миром не все, еще были расторгнуты. У него оставалась еще Матерь Его. Подле Него был друг и наперсник Его. Они не отлучались от Него и при самом подножии Креста, и своим, хотя безмолвным, но, тем не менее, живым и сердечным участием в страданиях Его, проливали, быть может, хотя некую отраду в исполненное скорбию сердце Его. Теперь не стало и этих последних связей, соединявших Его с миром. Отдавши Матерь свою Иоанну и Иоанна – Матери, Господь Сам остался сирым и одиноким в целом мир, без родства и дружбы, без всякой помощи человеческой и без надежды на какое либо земное утешение. Он не принадлежал более в частности никому в мире для того, чтобы принадлежать всем – целому человечеству, всем векам – прошедшим и будущим.
Но чаша страданий еще не была испита Господом до дна; чтобы Он был не только первым в мире Крестоносцем, но и Подвигоположником Креста. Ему предлежало испытать еще более тяжкия, более мучительныя страдания.
Доселе исполненный благоволения взор Отца небеснаго, с высоты престола взиравшаго на страдания возлюбленнаго Сына Своего, с любовию покоился на Божественном Страдальце, подкреплял и утешал Его среди подвигов крестных. Но теперь наступило время, когда Господь должен был нести всю тяжесть Креста Своего без всякой помощи и утешения, не только земнаго, но и небеснаго, – должен быть оставлен, не только землею, но и небом, не только Материю по плоти, но и Отцем Своим небесным. Да! Ему надлежало быть оставленным и Отцем Своим небесным, конечно, не по Божеству, по которому Он всегда со Отцем, как сый в лоне Отчем, но по человечеству, как Примирителю Бога и человеков, как принявшему на Себя и грех человека, и наказание за грех.
Вечная правда Божия, оскорбленная Преступлением человека, требовала, чтобы он, как оскорбитель величия Божия, как преступник, удален был от общения с Богом. Но человек не испытал этого ужаснаго наказания, или испытывал его, но не в полной мере. Сын Божий восхотел быть Сыном Человеческим для того, чтобы удовлетворить за человека правосудию Божественному. Но за то и должен был вынести это наказание за человека во всей силе его и тяжести; должен был изведать всю глубину оставления Богом, дабы возвести человека в первое его достояние. С другой стороны, та же неумытная правда Божия требовала, чтобы Богочеловек, принявши на Себя искупление человека, совершил его однеми только собственными силами, без всякой помощи Отца небеснаго. Иначе Он не был бы вполне и всецело Искупителем нашим, или был бы Искупителем не один Он – Ипостасное Слово Божие, в предвечном совете Троичном принявшее на Себя дело избавления человека.
И так теперь наступила минута, когда должна была совершиться тайна искупления нашего.
Ходатай Бога и человеков, человек Христос Иисус, давый Себе избавление за всех (1 Тим. 2, 5. 6), вознес теперь с Собою на Крест грехи всего мира – всех племен и всех веков. Невиннейший и Святый Святых соделался теперь, так сказать, весь грехом и клятвою, дабы искупить все человечество от осуждения его на мучения вечныя, бесконечныя. Вместо человека стал под ударами карающаго правосудия небеснаго; за него нес на Себе всю тяжесть гнева Божия, и весь подвиг сей должен был совершить один, решительно один, при полном оставлении и небом и землею, и притом в несколько минут и мгновений. И Он оставлен был Богом. О! какая необъятная громада грехов! Какая истинно лютая и невообразимая мука! Какая болезненная и ужасная минута!
Спаси мя, Боже! не так ли, может быть взывал к Богу Отцу среди безутешной скорби Своей Спаситель наш, словами Псалмопевца, провидевшаго эту страшную минуту Его истощания; спаси Мя, яко внидоша воды до души Моея. Углебох в тимении глубины, и несть постояния; приидох ко глубины морския, и бура потопи Мя. Да не отступиши от Мене, яко скорбь близ, яко несть помогаяй Ми. Тебе ради претерпех поношение, покры срамота лице Мое; чужд бых братии Моей, странен сыновом матере Моея. Аз же молитвою Моею к Тебе, Боже; время благоволения, Боже. Спаси Мя от брения, да не углебну; да избавлюся от ненавидящих Мя, и от глубоких вод. Да не потопит Мене буря водная, ниже да пожрет Мене глубина. Избави от оружия душу Мою, и из руки песии единородную Мою. Спаси Мя от уст львовых, и от рот единорож смирение Мое. Услыши Мя, Господи; не отврати лица Твоею от Отрока Твоего! яко скорблю, скоро услыши Мя Вонми души Моей и избави ю (Пс. 68).
Или, Или, лима савахвани: Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил?
Слова сии Господь произнес, как говорит Евангелие велиим гласом (Матф. 27, 46). Когда вопль Его прервал таинственное молчание на Голгофе, – Сирское ли наречие, на коем произнесены слова эти, перемешанное с Еврейским, и близкое сходство *) имени Божия с именем Илии, ожидаемаго **) пред пришествием Мессии; или самый вопль сей, как исходивший из тесненной груди Страдальца, в высочайшей степени уже измученнаго подвигом оставления и вновь начинаюшаго мучиться смертельною жаждою, сушившею язык и гортань Его, и, следовательно, похожий более на сосредоточенный звук, нежели на речь, совершенно для всех внятную; – вопль под этим продолжающимся доселе страшным знамением, которое естественно должно было приковать к себе все внимание каждаго; или, наконец, презорство, ненависть и злоба против Иисуса в этих зрителях событий на Голгофе; или все это в совокупности, – что бы ни было, – только одни из них, может быть, и не поняли ***), действительно, а другие не хотели понять, или притворились ****) не понявшими слов Господа. Некоторые из стоявших тут, указывая на Господа, сказали: Илию глашает Сей! (Мате. 27, 47).
В этом крике вместилась боль всего человечества и каждого человека, боль всякого, кто чувствует, что он одинок и оставлен Богом. Ибо страшно быть оставленным близкими и друзьями, но ещё страшнее, когда тебе кажется, что Бог покинул тебя. Когда непреодолимая стена встала между тобою и Богом, и Он словно не слышит, не видит, не замечает тебя.
Если ты страдаешь от одиночества, вспомни, каким одиноким был Спаситель в последние дни своей жизни. Если близкие твои или ученики твои отвернулись от тебя, если подвергся ты незаслуженной клевете, если лжесвидетельствуют против тебя и объявляют повинным смерти, вспомни, что сам Господь прошёл через это. Если тот, кто жил с тобою под одной крышей, причащался от одной чаши, ел твой хлеб, тот, кому доверился ты со всей силой любви, с кем делился своими мыслями и чувствами, от кого ничего не утаивал, и для кого ничего не жалел, если этот человек предал тебя, отвернулся от тебя, и оплевал тебя, вспомни, что и Господь пережил всё это. Если крест твой навалился на тебя с такой тяжестью, что ты не в силах понести его, если близкие твои не хотят разделить его с тобою, будь благодарен и тому, быть может, случайному прохожему, который поможет тебе нести его хотя бы какую-то часть пути. Если волна богооставленности накрыла тебя с головой, и кажется тебе, что Бога нет, что Он отвернулся от тебя или не слышит тебя, не отчаивайся, ибо и Христос прошёл через этот опыт, страшный и горький. Если осуждают тебя и хулят, ударяют по лицу и плюют на тебя, пригвождают ко кресту и вместо воды дают горькую желчь, молись за распинающих тебя, ибо не ведают, что творят. В страхе и трепете, в молчании и благоговении, поклоняясь святому гробу Иисусову, возблагодарим Господа за то, что Он стал одиноким, чтобы мы не были одиноки, был оставлен, чтобы мы не были оставлены, прошёл через оскорбления и поругания, клевету и уничижения, страдания и смерть, чтобы во всяком страдании нашем мы чувствовали, что мы не одни, но что сам Спаситель с нами до скончания века.

5 баллов за текст! Так знакомо!

Я сегодня расстался с... в общем, расстался. Одиноко и не хочется ничего.
Надо идти спать.

Стихи про незабудки

Ты все еще та же, былая,
Ты цветешь еще, ты не завяла,
Незабудка моя голубая,
Голубой цветок идеала.

Без товарищей тесного круга
Шел один я средь жизни ненастья,
Без отрады и ласки, без друга,
Без надежды на жизнь и на счастье.

И порой становилось жутко,
И любовь меня здесь не встречала,
И цвела только ты, незабудка,
Голубой цветок идеала.

Шли годы, тяжелые годы,
Подозренья, лишенья, мученья,
Но ты в сердце, цветок свободы,
Голубой цветок вдохновенья!

Жизнь была не игрушкой, не шуткой,
И душа в ней счастливой не стала.
И осталась лишь ты, незабудка,
Голубой цветок идеала.

(Леонид Васильевич Сидоров, (1906—1988))

На фото: Архангельская обл., оз. Кенозеро, берег когда-то обитаемого острова
Нажмите для просмотра прикрепленного файла

Ты не один такой...вчера вечером я рассталась с человеком, с которым общалась долгое время..и считала, искренне считала, его своим другом.....
Но жизнь продалжается! Хорошо, что иллюзия дружбы разбилась именно сейчас.....

Ну вот и познакомтесь друг с другом!

Я в шоке от ваших слов!
Во-первых, насколько я знаю Танюшу, я не думаю, что ей в голову приходили именно мысли о самоубийстве, хоть и похоже звучит тема. И никто ее не отговаривает от этого тяжкого греха, просто люди хотят помочь другу, переключить ее внимание на что-то другое, взбодрить и поднять настроение!
Вы все перепутали, по-моему!



Ага! Саша, сводничеством занимаешься!!!