Кубанское хранилище семян
Уважаемый Михаил Ефимович!
Когда в СМИ появляются сообщения о том, как мы гробим наше собственное богатство, выбрасываем на ветер миллиарды, пальцем не пошевелим, чтобы их спасти, я уж не говорю приумножить, нас это, признаться, не слишком и удивляет. Привыкли, наверное.
Поэтому сюжет, показанный 11 ноября этого года по каналу НТВ о Кубанском хранилище семян, тоже не должен был бы нас особенно удивить. Чему тут поражаться? Тому, что у нас опять не как у людей?
Во всем мире работают сегодня специальные экспедиции, спешат, пока не поздно, собрать непрочную зелень планеты, поместить семена в специальные хранилища, законсервировать, спасти их для нас и для наших потомков: ведь там, где нынче еще зеленеют заросли, завтра может оказаться мертвая пустыня, технический прогресс неумолим.
Такие хранилища называют еще генными банками, только хранимое в них дороже любого золота, оно невосполнимо. На проведение экспедиций и строительство генных банков во всем мире не жалеют никаких средств. Построена Национальная лаборатория длительного хранения семян в США, имеются хранилища в Японии, Турции, Германии. У нас тоже есть такое хранилище, созданное еще Н.И. Вавиловым, в Российском институте растениеводства, причем самое крупное в мире: его коллекция насчитывает 400 тысяч семян.
Это богатство бесценно, но если попытаться найти ему денежный эквивалент, то международные эксперты называют восемь триллионов долларов и то сомневаются: не продешевили ли? Почти половина коллекции, 180 тысяч образцов, содержится как раз в филиале института, в подземных бункерах Кубанского хранилища, в 200 километрах от Краснодара.
Только если в других странах такие хранилища берегут как зеницу ока, ничего для них не жалеют, они во всех смыслах приоритетны, то наше Кубанское хранилище, как было показано в телевизионном сюжете, гибнет, пропадает.
Построено оно 30 лет назад, и с тех пор ни одного ремонта. На стенах видны трещины, чернеют подтеки, от сырости уже появилась плесень. Однако денег (Институт имени Вавилова финансируется из федерального бюджета) на ремонт нет, еле-еле хватает на зарплату. Если можно, конечно, это назвать зарплатой. Сотрудница, проверяющая семена на всхожесть, 6000 горошин в смену, получает 1800 рублей.
Научные же исследования уже давно здесь не проводятся, о них забыли — на какие шиши? Люди уходят. Последний раз молодой специалист устроился сюда 15 лет назад. А был момент, когда коллекцию семян вообще едва не потеряли, подвело холодильное оборудование. Гуманитарную помощь оказал, слава Богу, Сельхоздепартамент США, американцы сказали: «Ваш генетический банк — давно уже общемировое достояние. Берите».
Но я бы, повторяю, всему этому даже не очень удивился. Мы с вами можем привести немало случаев, когда точно так же или почти так же гибнут и другие наши национальные ценности, и нет у нас ни расторопности, ни умения, ни желания, ни дальновидности, чтобы их сберечь и сохранить. Около четырех триллионов долларов рискуют пропасть в подземных бункерах под Краснодаром? Эка невидаль, не то еще мы транжирим и разбазариваем. Бывает.
Однако этот случай, Михаил Ефимович, далеко не рядовой. Тут, кроме огромных материальных, экономических потерь, мы несем еще и неисчислимые потери нравственные, человеческие. Не одни только семена мы здесь теряем, мы здесь теряем — безо всякого преувеличения — самих себя.
Знаете ли вы, какая цена заплачена за вавиловскую коллекцию семян? Нет, я не о деньгах, чтo деньги, я о человеческих жизнях.
Когда началась война, в августе 1941 года два вагона, груженных коллекцией семян — вавиловской коллекции, — двинулись из Ленинграда на восток, на Урал. Но перед станцией Мга эшелон остановился, впереди дороги не было, Мгу захватили фашисты. Состав оттянули назад и с помощью воинской части на грузовом трамвае коллекцию вернули обратно в Институт растениеводства на Исаакиевскую площадь. Сберегли ее 14 ленинградцев, работников института.
Начались 900 дней блокады. Горстка из 14 человек постепенно редела.
От голода умер хранитель риса Дмитрий Сергеевич Иванов. В его рабочем кабинете остались тысячи пакетиков с зерном.
За своим письменным столом умер хранитель арахиса и масличных культур Александр Гаврилович Щукин. Разжали мертвые пальцы — на стол выпал пакет с миндалем.
Умерла от голода хранительница овса Лидия Михайловна Родина.
Тридцать лет назад я приехал в Ленинград, чтобы успеть отыскать тех немногих работников института, кто чудом выжил. Я хотел расспросить их, хотел узнать, как смогли они среди пищи умирать от голода, не тронуть ни единого зерна, ни одного клубня картошки. Мне надо было понять, как они такое выдержали, что давало им силы. Что думали при этом, что чувствовали, что говорили?
Вадим Степанович Лехнович, близкий сотрудник Николая Ивановича Вавилова (на глазах Лехновича его арестовали), помнил: самым тяжелым временем блокады была зима 1942 года. Питались молотой дурандой, жмыхом, позже — листьями одуванчика. Лакомством считалась разваренная кожа. Как-то целых четыре дня не выдавали ни крошки хлеба. Но от своего дома на улице Некрасова до Исаакиевской площади, полтора часа в один конец и полтора часа в другой, утром и вечером ежедневно, по шесть часов в день, голодный, обессиленный Лехнович ходил топить подвал и проверять на дверях пломбы. От того, удержится ли ртуть в термометре на делении плюс два градуса, зависела жизнь научного материала.
Он сказал мне: «Ходить было трудно. Да, невыносимо трудно… Вставать каждое утро, руками-ногами двигать… А не съесть коллекцию трудно не было. Потому что съесть ее было невозможно. Дело своей жизни, дело жизни своих товарищей. Не еда была перед нами, был научный материал. Неужели это надо объяснять?».
Они, эти 14 ленинградцев, пока не умерли от голода, до последней секунды, из последних сил умели оставаться высокими профессионалами, людьми ответственными, думающими и даже, как ни трудно это произнести, людьми увлеченными. А как назвать, Михаил Ефимович, тех, кто в наше благополучное, сытое время, не зная ни голода, ни леденящей стужи, ни бомбежек, ни артобстрелов, то ли от разгильдяйства, то ли от неповоротливости, то ли от лени бездумно и бестрепетно дает погибнуть бесценной вавиловской коллекции? Они-то как живут, их-то что переполняет? Безразличие и душевная апатия?
Я был на открытии Кубанского хранилища семян. Тогда, 30 лет назад, казалось: теперь-то уж этому бесценному богатству ничто не угрожает. Построен прекрасный дворец науки, созданы все условия для работы, зеленая сокровищница планеты будет сохранена. Никакие силы уже не могут тому помешать. Выходит, ошиблись, Михаил Ефимович?
У входа в хранилище на двух досках, золотом на мраморе, были выбиты имена людей, которым человечество обязано спасением уникальной коллекции. Не знаю, остались ли сегодня эти доски, по-прежнему ли сияют эти имена, в недавнем телевизионном сюжете ничего о том не было сказано. А может, и их тоже не сберегли — за ненадобностью.
Александр Борин.
Опубл.: Новая Газета, №88 (1210) 20.11-22.11.2006.
