РАБСТВО СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ
“МК” освободил из плена 80-летнюю цыганскую невольницу
— Уходите, не надо мне помогать, иначе мои хозяева убьют вас вместе со мной, — она упала прямо в руки накануне праздничного Женского дня, потеряв сознание в переходе станции “Таганская”.
Бабушка с глазами побитого спаниеля, с протянутой рукой, в которой были зажаты скомканные десятки. Рабыня московской подземки, одна из сотен, — Евдокия Казаченко, ветеран войны и труда.
Восемьдесят лет ей исполнилось 8 марта.
За три месяца до этого, в ноябре 2006-го, несчастную старушку украли цыгане из родного села под Одессой. В России ее превратили в нищенку, пообещав отрубить топором ноги — чтобы жальче подавали.
Но однажды она упала прямо нам в руки.

Сколько их — согбенных бабушек с протянутой рукой, которых привычно не замечаешь, спеша утром на работу, а вечером — домой. Серые детали пейзажа, мутный осадок на дне московского пассажиропотока. А как они туда, собственно говоря, попали?
Про детей, побирающихся в подземке, писали много. Нередко в профессиональные нищенские кланы их продают собственные матери, пьющие и гулящие. О том, чья же злая воля приводит в метро аккуратных и чистеньких пенсионерок, мы никогда не задумывались, пока одна из таких нищенок, внезапно потеряв сознание, не преградила нам дорогу…
То, что это не просто препятствие, а живой человек, мы осознали уже потом.
Скандал в переходе
— Кто вы? Как вас зовут? — попытались привести бабулю в чувство, хлопая по щекам. Поднимаем ее с грязного пола и отводим подальше от спешащих по переходу людей. “Уходите, оставьте меня”, — бормочет старушка в полубреду.
Замечаем, что нас потихоньку окружает стая цыганок, которую возглавляет дежурящий на станции милиционер.
Одна из цыганок, сверкая накрашенными глазищами, тащит обессилевшую бабушку на себя.
Но ноги нищенки опять подкашиваются, и она сползает на пол.
“Отдай нашу бабку”, — зло шипит цыганка. Но слишком уж много людей столпилось вокруг — народ столичный хоть и занятой, однако страсть как любит скандалы, любопытствующая толпа стала невольной нашей защитой от агрессии. Пользуясь замешательством сержанта, мы снова схватили старушку под руку, но ее тело обмякло, и быстро ретироваться не удалось.
— Немедленно вызывай “скорую помощь”! — орем в лицо менту.
В отделение милиции метрополитена нашу подопечную внесли буквально на руках, цыганки роились следом, периодически совершая последние попытки отбить свою жертву.
— Что вы наделали! Зачем принялись меня спасать? — только когда машина “скорой помощи” тронулась, старушка дала волю слезам. — Цыгане найдут меня повсюду. Два месяца назад вот так же, как вы, один священник освободить меня захотел. Я на улице стояла, возле входа в метро, но стало холодно, и я вошла внутрь погреться на минутку. Батюшка привез меня в больницу, сказал, чтобы я ему доверилась, а вечером туда подъехала машина с цыганами, заплатили обслуге, чтобы те меня выписали: зачем им, дескать, бомжиха нужна? А я уж так просила не отдавать меня обратно злодеям.
Ее снова привезли в табор, всю ночь били палками. По ногам и по голове. Она показывает сухожилия — израненные, в огромных узлах, перекатывающихся под кожей твердыми болезненными шариками. В остервенении цыгане вывихнули ей левую руку.
Под утро Майя, молодая цыганка, что обычно контролировала деятельность нищих в переходе, злорадно сообщила, что раз бабка (в таборе ее так и звали — “бабка”, без имени) такая непокорная, то ей на общем сходе решили отрубить ноги топором. Так она и уйти далеко на коляске не сможет, и больше денег цыганам принесет — калекам подают лучше.
— Не знаю, что меня тогда спасло. После ампутации ног — а цыгане ее прямо дома делают — я бы не выжила. Молодому такую боль не перенесть! Я молилась ночами: “Господь, защити!”, а утром — наденут на меня памперсы, чтобы на сутки еще хватило в туалет с места “работы” не отходить, и снова в метро.
— Как же вы в табор попали? И как вас зовут?
— Так цыгане меня из дома украли. Из Украины. А зовут меня Евдокия Михайловна Казаченко.
Стихия без адреса
Мы привезли Евдокию Михайловну в одну из больниц ближнего Подмосковья, приличные московские клиники отказывались брать человека без документов и прописки. В “неприличных”, где принимают бомжей и гастарбайтеров из СНГ, после такого рассказа оставлять нашу старушку было опасно.
Когда бабу Дусю ввезли на коляске в палату, она сняла потрепанный красный платок (“цыганский, не нужен он мне!”) и, развлекая соседок по койкам, запела громко и слезно: “До-о-о-орогие мои москвичи! Как же я люблю этот город-герой! Он такой у вас красивый, как и моя родная жемчужина у моря!” Едва заметный одесский акцент, пережитый стресс, трансформировавшийся в бездумное веселье. Как будто бы баба Дуся, освободившись от рабства, вдруг внезапно сошла с ума.
“Нет, ничего не хочу кушать, спасибо”, — говорит она и тут же набрасывается на кусок черствого черного хлеба, забытый на тумбочке. А тщедушное тельце ее под огромным казенным халатом — цыганскую одежку мы выбросили — сотрясает надрывный кашель. Сильно застужены бронхи и легкие, объясняют врачи.
— А в Москву я попала обманом, не силой, — продолжает свой рассказ баба Дуся. — Домик мой в родной деревне под Одессой смыло морем два года назад. Осталась я совсем без жилья. Кто поможет? Одинокая я. Муж мой сделал меня вдовой в сорок лет, сын два года назад как умер. Дочка с мужем и внучкой эмигрировали в Америку и не пишут, не звонят. В нашей сельской администрации сначала вроде как пообещали мне новую хату, но, видно, потом другие заботы навалились — забыли про меня.
Временно Евдокию Михайловну пристроили пожить у соседки. Но не даром.
Денег, впрочем, хватало. Ведь была баба Дуся вплоть до пенсии ветераном труда, героем войны — с орденами и медалями.
Все, все награды остались теперь у работорговцев. Как и ее личные документы. Только заработанные в последний день деньги удалось заныкать — пятьдесят рублей, стольник и россыпь десяток, — баба Дуся стыдливо прячет бумажки в рваный чулок. На будущее.
— Тяжко мне было к чужому дому привыкать, унизительно, — вспоминает старушка дни, предшествующие рабству. — Однажды к нам незнакомая молдаванка в гости приехала. Тоже Дусей ее звали. Сказала, что нянечку для детей ищет. Я согласилась поехать с ней. Очень мне хотелось заработать, чтобы на новую хату скопить.
Тезка бабы Дуси оказалась не молдаванкой, а цыганкой. Узнала ли она о бедственном положении Евдокии Казаченко случайно либо по чьей-то злой наводке — живет, мол, бесприютная бабушка у чужих людей, — неизвестно, но только забрала ромалэ “Михалну” жить в Одессу. Поселила в каком-то доме и заставила на себя вязать.
— Носки я вязала, платки, заплатила мне хозяйка за несколько месяцев пять тысяч рублей, я была довольна, все же никому не обуза, — рассуждает баба Дуся. — Потом зрение мое “упало”, и эта цыганка продала меня попрошайничать дальше в Москву, приехала за мной цыганка Майя. Вы ее в метро видели, та, с накрашенными глазами. Она взяла мои документы и медали за войну. И если раньше ко мне хозяйка по-доброму относилась, то теперь все переменилось. Майя — та злюка. Человек двадцать рабов у нее было. Это не только старухи, но и дети, и инвалиды. Были там и бабушки, которые охотно сотрудничали с цыганами. Например, бабка Наташа с Западной Украины — та вообще надзирательницей над нами работала, говорит, что в молодости сидела в тюрьме и знает, как это делается. Я побираться не хотела, когда приехала в Москву, так цыганам и сказала: “Не для того меня отец воспитывал, чтобы попрошайкой умирать”. Но они меня избили, и пришлось подчиниться.
В Москву Евдокию Казаченко привезли в ноябре 2006-го. Единственный человек, попытавшийся ей помочь, — неизвестный священник, который однажды отвез старушку в больницу. И все.
Остальные “дорогие мои москвичи” каждый день проходили мимо. “Да нет, деньги бросали мне, — объясняет баба Дуся. — Только кружочки перед глазами плавали и мушки летали — тяжело не поевши-то. Еще я стеснялась ходить в памперсы, пару раз падала в обморок от того, что терпела, потом, конечно, привыкла...”
Она не надеялась уже вырваться на свободу. Если случайно помрет, вывезут ночью за город, закопают в мусорке. Как собаку. Так закончит жизнь бывший младший сержант Евдокия Казаченко, получившая первую боевую награду за то, что уложила когда-то трех фрицев одной автоматной очередью. Все было по-честному, не подло, не как сейчас, а в открытом бою. “Я защищала подступы к родной Одессе, — плачет бабушка Дуся. — Разве я могла подумать, за что сражаюсь, что за ужас придется пережить перед смертью?!”
Дорогие мои москвичи
На третьи сутки своего пребывания в больнице баба Дуся ожила и разговорилась. За это время пришли результаты ее анализов: слава богу, последние три месяца не слишком сказались на здоровье “Михалны” — она не “заработала” туберкулез, не подцепила вшей, понемногу зарубцовывались и раны на ногах.
Мы связались с Одессой, чтобы проверить рассказ нашей бабушки. “Где вы ее нашли? Мы считаем Евдокию Казаченко пропавшей без вести, — удивленно протянула глава местной администрации. — Но пенсия ее цела, в любой момент мы готовы встретить пропавшую с распростертыми объятиями. Пусть подлечится, и везите ее домой”.
Спешим обратно в больницу с радостной вестью. А баба Дуся сидит на кровати, уткнувшись в простыню, и рыдает без слез. Слез у нее уже не осталось. А новая ее соседка по койке, такая же седая и старая, наводит порядок в палате.
“И зачем она сюда к нам пожаловала? Пусть убирается к себе на родину, нищенка, бомжиха. Хох-луш-ка! Ненавижу хохлов”, — выбивает пыль из подушки, чистит для себя апельсин и посматривает на нас победоносно.
— Как же вам не стыдно! Бабе Дусе столько пришлось пережить, — пытаемся усовестить больную.
— А чего? Я ничего, — хорохорится та. — Что хочу, то и говорю. Я — женщина неравнодушная…
Не-рав-но-душ-ная. Сволочь! Ведь каждый день небось ходила же по таким же переходам, равнодушно скользя взглядом сквозь строй сгорбленных нищенок. Будучи твердо уверенной, что ее саму эта ситуация никогда не коснется. Но если бы не это всеобщее молчание, не показное издевательское “неравнодушие”, может, и не было бы у нас ни безнаказанных ментов, ни наглой цыганки Майи, уверенной, что за ее преступления ей никогда и ничего не будет. Увези она силой из дому хоть тысячу старушек-рабынь. Прохожие пройдут мимо.
“За что воевала?” — плачет баба Дуся, горюя о потерянных своих медалях, которые продаются где-нибудь на Арбате.
Мы пообещали Евдокии Михайловне Казаченко, что вернем ее домой, в родную Одессу. Что документы ее восстановят, найдутся концы потерянной американской дочки, жизнь наладится, и старость пройдет счастливо— главное, сейчас встать на ноги.
Старушка поверила, повеселела, снова запела “Дорогие мои москвичи!” Соседка молча доела свой апельсин.
А назавтра на Таганке в переходе метро на месте спасенной бабы Дуси мы увидели новую бабушку.
Мила КАРАЛОВА, Екатерина САЖНЕВА.

Для всех, кто хочет помочь бабе Дусе, публикуем номер вклада 6901/00702 г. Москва на сч 42307810438122904690 Каралова Л. В. Или обращаться в редакцию по телефону 799-78-46, 589-88-47.
Мы обязательно расскажем, чем закончилась эта история.

"Московский Комсомолец" от 12.03.2007
Мила КАРАЛОВА

Если бабушка знает хотя бы что-то про родственников в Америке,про место жительство,было бы здорово,у меня там знакомые живут,они бы подключились!!!

Бедные бабушки!!!Сколько их таких!Самое обидное,что кто-то из них стоит действительно по нужде стоит и даже порой боятся в глаза смотреть... их как-то сразу чувствуешь,а есть которые именно таким путем зарабатывают и причем не плохо...

выгнать бы всю черноту!!!дышать было б легче...но увы...

Слушайте,ребята,я теперь в затмении-давать ли милостыню в метро бабушкам,инвалидам,не потому что они сами плохие, нет...Просто,если верить,что все находятся под руководством цыган-то получается деньги идут им на нечистые нужды, а,с другой стороны,есть в метро люди,просящие милостыню,но не зависящие от цыган. Как распознать,что делать,не пойму....

Фантазия на тему как исправить ситуацию:
Представьте, государство решит навести в этом порядок и введет лицензию на деятельность попрашаек. Станет желающих заниматься порпашайничеством проверять, и лицензию выдавать. Появятся работники по профессии "попрашайка". С этой деятельности государство будет налог брать. Тогда порядок, наверное, появится.

Абсолютно с Вами, Мария, согласна. Еще я читала про мафию нищих. Не слышали??? Жаль не помню, где ссылка была, а то дала бы. Как они на детках зарабатывают. Но одно знаю точно. В метро вся территория разделена и всех "левых" оттуда быстро прогоняют. И даже слышала, что люди добровольно делаются калеками, чтобы так зарабатывать. И к сожалению, наши блюстители порядка всех их главарей прикрывают! Сама уже 7 лет в метро вижу парня, который на протезы рук собирает! И до сих пор "не купил"! Хотя и передача по телеку была, что за час в метро можно кучу денег собрать, не то что за день. Смешно даже, что он до сих пор " не смог" купить.
А вот бабульку правда очень жалко, да и остальных тоже. А где же реально нищим просить помощи, если их сразу прогонят??? И вот из-за таких "псевдонищих" уже не знаешь кому верить, а кому нет.

Вообще то нищие, просящие подаяние на улицах и переходах метро - явление обычное для такого большого города как Москва. ВСЕ КУДА ТО БЕГУТ, НИКТО НИКОГО НЕ ЗАМЕЧАЕТ, ВСЕ ДРУГ ДРУГУ ЧУЖИЕ. Лично я для себя поняла так - пока не поговорю с человеком, не узнаю его подлинную нужду - не подаю. И тут кстати узнаётся такая вещь: если человек искренно нуждается и не играет театр, то он как то особенно растроган таким вниманием и тянется к слову ласковому и внимательности как то с особой чуткостью. А если человек играет роль, то как то даже заговорить с ним никак невозможно - чувствуется, что его не надо чтоб пожалели, надо чтоб подали денег и шли дальше своей дорогой. Даже если что о себе скажет, то разговор как правило (я с такими не раз общалась) кончается тем, что либо вы мне подайте, а не можете - идите и не издевайтесь над моей нищетой - ещё и оскорбление изображают, типа мало мне подали.

Ребята, пришла в голову идея-может, лучше в метро подавать людям не деньги, а продукты: печенье, например, конфетки, и т.д.

Можно, но многие с таким презрением на это смотрят. Типа зачем мне твои подачки, дай лучше денег. И в принципе, становится сразу понятно, что это работа, а не действительная нужда.
Анжелика права! Я до этого не додумалась бы.

Это идея. Но вот например стоит тётенька с табличкой: Дочь умирает, помогите собрать на оперцию. Тут конфеткамине отмажешься. Да и как правило у этих людей бывает такая нужда, что как подумешь - никаких денег мира не хватит чтоб сделать его "счастливым". Вот если бы растопить сердца людей, чтоб они смиренно волю Бога приняли - это большой труд - опиумом религии народ кормить! Опиум есть такой, от которого смерть не страшна становится.

ЛАДУШКИ У БАБУШКИ
Как читатели “МК” бывшей рабыне дом покупали
— Спасибо цыганам! Если бы не они, не вернулась бы я домой, да еще с богатым приданым, — причитала перед телекамерами, небрежно поправляя дареную песцовую шапку, баба Дуся, бывшая рабыня московской подземки, возвращенная на родину усилиями нашей газеты (см. статьи “Рабство со счастливым концом” от 12 марта и “Дорога из рая в ад” от 15 марта).
Это уж точно — если бы не коварные цыганские бароны, обманом заманившие старушку из-под родной Одессы в далекую и страшную Москву и заставившие ее просить милостыню в метро, не увидело бы село Спасское такого чуда.
В окружении толпы украинских и российских журналистов, первых лиц района, области и даже телохранителей некогда бездомная бабушка въезжала обратно в свою деревню. Выбирать себе новый дом, деньги на который собрали читатели “МК”.
История мытарств бабы Дуси бесхитростна и затерта, проиграна бесконечное множество раз. Оскоминой на зубах. Табличкой в руках попрошайки.
Родной дом в деревне разрушился, сначала бабка мыкалась по чужим углам, потом поддалась на уговоры заезжей цыганки и добровольно уехала с ней на заработки в Россию, чтобы скопить на новую хату.
И в Москве бабка попала. В историю. А точнее — на паперть, под землю, в переход метро.
Люди подавали ей и творили добро. Как умели. “Ничего, с нас же не убудет”. Но умри баба Дуся сегодня, окажись завтра на ее месте другая убогая — они даже не заметили бы разницы.
И вот однажды нищенка по счастливому стечению обстоятельств вдруг упала от голода в обморок на руки проходившей мимо журналистке “МК”.
На следующий же день несчастное лицо бабы Дуси узнала вся Москва. Через день — вся Украина.
И понеслось.
Помогали старушке всем миром.
Кто-то принес ей старую куртку, оставшуюся от умершей матери. А кто-то прислал с курьером пухлый конверт. А в нем — пенсия на пять лет вперед.
Лавина добра росла в геометрической прогрессии.
Консул Украины буквально за один день выправил временные выездные документы — ведь паспорт бабы Дуси остался в цыганском таборе. Международная организация миграции (проект “Предотвращение торговли людьми в РФ”) положила бедолагу в одну из московских клиник и, мгновенно собрав профессорский консилиум, закрепила за ней медицинский экскорт, который и сопровождал бабулю на родину в отдельном купе фирменного поезда Москва—Одесса с целым чемоданом лекарств и инвалидным креслом.
Люди творили добро. Для совершенно незнакомой бабки. Просто так. Ничего не прося взамен. И даже не называя имен. “Там, на небе, все равно зачтется, — усмехался, открывая кошелек, солидный мужчина. — Мне же это ничего не стоит. Так во сколько в ее деревне дома оцениваются?”
— Я сама старая уже, ходить не могу, — рыдала в телефонную трубку благополучная столичная бабушка. — Соседку попрошу принести хоть немножечко с пенсии. Это бабе Дусе на хлебушек.
— А еще одной несчастной бабки у вас случайно нет? Классная тема, мы тоже кому-нибудь поможем, — трезвонили коллеги.
Дом-3
Евдокия Михайловна Казаченко гордо шагала по родной земле, опираясь на свой костыль. С высоко поднятой головой. С возрожденным чувством собственного достоинства. А деревня, уже прознавшая из сельсовета о столь триумфальном возвращении, вывалила на улицу и замерла в ожидании.
“Не с пустыми руками, говорят, старуха приехала. Говорят, дом ей кто-то из Москвы покупает или уже купил, или даже два, — шушукаются соседи. — Тоже, что ли, в рабство кому продаться?”
И верят. И не верят. И ничего не понимают.
На днях по главному украинскому каналу Евдокия Михайловна рассказала о своих горестях.
“Я — бывшая цыганская рабыня, а зовут меня Дуся Солнышко. В молодости я была ого-го какая боевая, муж меня регулярно резиновым шлангом от самогонки охаживал, ревнивый был, зараза...”
Через пару дней после освобождения баба Дуся осмелела и уже не боялась ни цыган, ни папарацци, ни далекой Москвы.
“Хорошие люди там живут, добрые, жалостливые и небедные, — анализировала она итоги произошедших событий. — А хотите, я вам спою? До-о-о-о-рогие мои москвичи…”
Тем временем съемочная группа одного из украинских каналов разворачивала на околице села переносную телевизионную установку. “Будем теперь регулярно бабушку снимать — пока ее сельсовет в новый дом не перевезет и не сыграет там настоящее новоселье!” — поделился бородатый киевский журналист, стоя на фоне прежней, разрушенной разными стихиями Дусиной избенки.
Пол прогнил, крыша обвалилась, окна выбиты. Сама изба на отшибе.
Баба Дуся шагает по деревне, придирчиво перебирая выставленную к продаже недвижимость. Сначала домов было два, потом уже пять, потом уже каждый второй житель Спасского, поняв, что сделка чистая, предлагал Евдокии Михайловне свои риэлторские услуги. И собственные дома в придачу. “Ничего, новый построим. Главное — пристроить бабуську, пока она опять куда-то не убегла!”
В результате роста спроса цены на недвижимость села резко полезли вверх. Нищее Спасское расцветало прямо на глазах.
— А платить баба Дуся будет в еврах?
— На фиг в еврах, которые у нас никто не видел, — бери в гривнах или в долларах!!!
Слава богу, дома в 150 километрах от Одессы по московским меркам стоили баснословно дешево. Можно сказать, совсем даром. От 600 за развалюху до 3000 долларов за шикарные каменные хоромы. С учетом инфляции.
Так что средств, собранных читателями “МК” в помощь пострадавшей бабе Дусе, хватало на все. И даже с избытком.
А баба Дуся все выбирала и выбирала... И не могла успокоиться. Вечерело. Дома в Спасском теряли свой товарный вид, и надо было поскорее уж хоть на каком-нибудь остановиться. Один дом, второй, пятый. А Евдокия Михайловна все привередничала. “Баб Дуся, ну-ка быстро дом покупай, а то отправим обратно в Москву”, — шутя пригрозили мы ей.
После этого дом для себя баба Дуся нашла буквально за пять минут. Хороший дом. Три комнаты, летняя баня, небольшой надел земли, внутри ремонта не требуется, документы на право собственности у хозяев имеются.
Через месяц специально приглашенный одесский юрист оформит его как постоянное социальное жилье, в котором украинская гражданка Евдокия Михайловна Казаченко (к тому времени будут и полностью восстановлены все ее документы) сможет прожить до самой своей смерти.
Но без права перепродажи и дарения. Ведь над бабой Дусей возьмет опекунство сельский сход.
Дай бог, чтоб спасенная баба Дуся прожила долго и счастливо еще много-много лет.
Но у себя на родине. А когда она все-таки отойдет в мир иной (все мы там когда-нибудь окажемся), в этот самый дом, подаренный читателями “МК”, переедет кто-нибудь другой.
Знаете, сколько на свете бабушек, которым еще нужна помощь?

P.S. Скажем честно, дорогие читатели, — мы с вами сделали еще одно доброе дело.
После покупки первого дома остались средства. И мы попросили найти самую нуждающуюся многодетную семью этого украинского села.
Главой ее оказался... россиянин. У 33-летнего Антона Рыбакина и его жены, 32-летней Людмилы, шестеро детей: старший мальчик, остальные девочки, самой крошечной — два годика. За 12 лет супружеской жизни эта пара сменила 8 съемных хат, но свою собственную так и не заимела. Постоянной работы в деревне нет, хозяин перебивается случайными заработками, его жена трудится воспитательницей в детском саду.
Мы подумали и на оставшиеся деньги… купили им дом. Тот самый, который они снимали.
И, торопясь на самолет в Москву, мы, кажется, оставили старших Рыбакиных в состоянии глубокого шока…
Екатерина САЖНЕВА, Дарья ДОБРИНА, Одесса—село Спасское—Москва.

"Московский Комсомолец" от 19.03.2007






P.S.
Ура!!Как хорошо,что на свете есть добро