Мы такие разные... Опции

[Natascha]

Вопрос о половинках. Когда Вы знакомитесь с кем-нибудь, то обращаете ли внимание на то, насколькоу вас схожие черты с этим человеком?
Меня интересует вот что. Есть две точки зрения. Согласно первой лучше, чтобы человек, который, как Вы думаете, в будущем станет Вашим мужем/женой, был как можно больше похож на Вас своими интересами, своими взглядами, своим образом мышления, характером, наконец.Ведь говорят, подобная схожесть двух людей делает их будущую совместную жизнь более лёгкой, потому что люди понимают друг дружку с полуслова и им интересно быть вместе, т.к. есть что обсудить.
Другая точка зрения гласит, что два человека как раз должны как можно больше отличаться друг от друга, т.к. людям с разными интересами будет друг другу что рассказать, а их различное мировосприятие или характеры как бы дополняют друг друга в браке.
Задумываетесь ли Вы сами об этом при общении с человеком и, если да, то какой точки зрения придерживаетесь и почему? Считаете ли Вы, что два человека с совершенно разным восприятием (образом мышления) мира могут достаточно безболезненно ужиться вместе?

[Виктория]

это очень важно знать. Если человек свою свободу направляет на сохранение Таинства, тогда Таинство поможет.
5.
Когда моя совесть восставала против развода, она была движима лишь страхом перед грядущим Божиим Судом, тем, что совершится уже вне земной жизни. Опасения за сына в момент развода я легко свела почти на «нет» отчасти лукавыми, отчасти и справедливыми рассуждениями о том, что жизнь, которую мы вели в браке, слишком плохой пример для ребенка. Не учла я одного: тех духовных последствий, к которым еще в сей, временной, жизни неизбежно приводит попрание Таинства.
Пока ребенок был мал, жизнь была доверху наполнена всевозможными попечениями о нем и тем самым казалась правильной. Вышеупомянутый скандал мальчика в храме, как теперь понимаю, был не случайностью, а первым звонком. Toгда я долго размышляла о срыве сына и своей безобразно гневной реакции. Ответ нашелся сам собой: я просто устала, мне нужен отдых. Только лишь об естественной для всякой матери физической усталости подумалось мне. Следовательно, нужно побольше спать, по возможности урывать время для неги и лени, столь любезных моему сердцу. Чему-чему, а этому меня учить не надо было.
Почему бы не дать себе маленькое послабление? Например, опустить утреннее правило: утро самое хлопотное время. А там можно опустить и правило вечернее: ребенок спит, это мое время, можно тратить его на чтение, телевизор, шитье нового платья. И вот оказывается, что можно вообще не читать правило — и месяц, и два, и полгода. Можно пропустить воскресную Литургию- одну, три, пять. И ничего не произойдет. Кирпич на голову не падает, неизлечимые болезни не посещают, близкие живы, слава Богу!.. Но «дни лукавы суть» (Еф. 5, 15–15).
Физическая усталость вскоре уступила место болезни — поначалу не очень заметной, неосязаемой. Имя этой болезни — расслабленность. Она охватывает тебя поначалу нежно, убаюкивающе вкрадчиво. Полощешься в ней, как водоросль в ласковых водах. Хорошо! Но мало-помалу жизнь начинает меняться. Повседневные действия требуют всё больших- физических и душевных — усилий. Ночами посещают кошмары. Поутру просыпаешься усталой, как после тяжелого трудового дня, с тоской и мукой думая о наступившем сегодня, которое заранее представляется более постылым и никчемным, чем вчера. Малейшая неудача валит с ног и кажется предвестием неотвратимой катастрофы.
Фантазия рисует мрачные образы. Страх за ребенка, страх перед жизнью — повседневной реальностью и неизвестным будущим — всё более властно охватывает душу и рассудок. Но если бы пострадала только я! Духовнаяболезнь, как инфекция, передалась сыну, естественно связанному со мною теснейшими узами. Некоторые симптомы ее были ужасны в своей откровенности: мальчик заявлял, например, что нелюбит колокольный звон или недовольно кривился, слушая молитву перед едой. На мои попытки почитать ему детскую Библию отвечал решительным отказом. Зато не на шутку пристрастился к телевизору, как раз в ту пору появившемуся в нашем доме. Сын, что называется, отбился от рук — стал капризен, непослушен. Ссоры между нами вспыхивали повсечасно из-за всякого пустяка. И трудно сказать, кто в этих стычках вел себя хуже: малый ребенок или его великовозрастная мать.
Одно очевидно: детская душа страдала не меньше взрослой. Нельзя сказать, что я совсем не отдавала себе отчета в происходящем. Понимала: дела мои плохи. Но жила как в тумане.
Помню, я шла по улице с ребенком, думая свои невеселые думы, и вдруг заплакала. Сын растерялся, стал по-детски утешать меня. Только стыд перед ним заставил взять себя в руки, унять тихую истерику. «Я больна, больна психически. Мне нужен врач», — решила я тогда. В книге известного психоневролога отыскался тест, со всей очевидностью ставивший диагноз: глубокий невроз. Доброхоты советовали обратиться к психиатру, давали телефоны «самых лучших врачей» и названия психотропных препаратов, которые болезнь «как рукой снимут».
Только одна моя — православная — подруга решительно сказала: «Всё это — чепуха. Даже самый хороший врач вытащит тебя максимум на год. Средство одно, — поверь моему опыту, и это средство простое: примирение с Богом. Не сетуй, не плачь, не проси больше, чем Он дает: денег, работы, здоровья. Кайся, молись, ходи в церковь — не мне тебя учить». Но именно ей, как оказалось, нужно было меня поучить.
Было как раз начало Великого поста, и в храмах читался покаянный канон прп. Андрея Критского. «Откуду начну плакать окаянного моего жития», — с этого началось мое трудное, долгое выздоровление. Иным оно быть не могло. Без малого три года провела я в тяжкой болезни духовного расслабления, почти полного отпадения от Церкви, когда казалось, что все силы ада восстали на меня, сломив волю, опутав душу унынием и отчаянием… Нельзя придумать лучшего времени для возвращения в Церковь, чем Великий пост. Весь покаянный строй его служб уязвляет душу стыдом, но и врачует ее, подавая надежду на Воскресение. О днях Великого поста замечательно написал в своих дневниках Борис Шергин: «Земля еще спит, опутанная снежными пеленами, как Лазарь во гробе, но уже послали за Христом». В те дивно-скорбные дни поста передо мною открывалась не только глубина моей болезни, но и ее причина: тяжкий грех расторжения брака. А вместе со скорбью и стыдом потихоньку оживала и укреплялась Надежда. Поначалу она явилась извне — из радостных и сочувственных взглядов братьев и сестер, из той особой участливой теплоты, с какою они приветствовали меня, говоря: «С праздником~» А мне слышалось: «С возвращением!» В их радости и любви я со стыдом и благодарностью чувствовала отсвет любви Отчей: «Порадуйтесь со мною, я нашел мою пропавшую овцу» (Лк. 15, 6).
Можно было бы поставить оптимистическую точку. И получилось бы совсем как в романе. Но это писатель управляет им же придуманными персонажами как хочет. Нам, авторам собственных судеб, не в пример труднее: мы пытаемся справиться с собою, а это зачастую тяжесть непомерная.
Когда-то, в самую первую пору неофитства, я искренно удивлялась, слушая рассказы о людях, порвавших с Церковью. «Да как же это возможно? Да неужели же им не страшно?!» Господь показал мне, как это бывает, на моем собственном примере. Был момент, когда батюшка сказал мне: «Ты висишь на волоске». Волосок не оборвался только по милости Божией. И, как мне кажется, милость эта действовала через ребенка. Беспечность человека, отвечающего только за себя, порою не имеет разумных границ. Ответственность за другого, тем более — за собственное дитя, хоть как-то отрезвляет.
«Родители будут наказаны не только за свои грехи, но и за пагубное влияние на детей, успеют ли они довести их до падения, или нет». Можно, никогда не читав этих слов свт. Иоанна Златоуста, знать правду, содержащуюся в них — неким совестным знанием. «Начало премудрости страх Господень» (Пс. 110, 10). Когда мой психопатический страх за ребенка отступил, дав место более реальному страху — за его бессмертную душу, появилась и надежда на мое собственное восстание.
Всякий, кто по-настоящему падал, знает, как трудно вставать. Вот почему речь не может идти ни о каких «хэппи-эндах» и оптимистических точках. Для меня внешнее возвращение в храм было, да и остается, только началом восстания. Как точно заметил один священник: «Каждый наш шаг чреват падением». Действительно, вот мы поднимаем ногу — малейшее препятствие, простое отвлечение внимания — и уже лежишь. Но если навык обыкновенной физической ходьбы легко обретается каждым, то умение блюсти, как опасно ходишь, — искусство, доступное, кажется, лишь святым. Восстание упавшего требует немалых трудов, это поистине тяжкая брань, и в первую очередь с самим собой. Не знаю, кто — как, а я лишь на десятом году церковной жизни узнала, что только воля наша неподвластна бесам. Что своеволие — это плохо, я вроде бы знала. И своими собственными умственными построениями додумалась до того, что и воля, и волевое усилие — вещи не очень хорошие. «Волю нужно отсечь, и пусть Господь ведет меня», — это понималось и толковалось мною весьма произвольно, даже дерзко. Лишь много позже пришлось понять, казалось бы, простые вещи : чтобы встать -на молитву, нужно усилие воли, чтобы выбраться из теплой постели и отправиться в храм, тоже необходимо волевое усилие, что, наконец, путь ко спасению — это цепь усилий. Так вот за понимание этих «простых вещей» пришлось заплатить дорогую цену. Конечно же, сверх той дорогой цены, которой куплены мы все.
О ретивые неофиты, в два-три месяца постигающие науку спасения! «Блаженные» теоретики, не ведающие сомнений! Знали бы вы, что не только за каждое слово, а за каждую запятую евангельских и святоотеческих цитат, которыми так бойко сыплете вы, возможно, придется заплатить подлинным страданием души, самой ее кровью.
Я знаю женщину, которая родила третьего ребенка специально для того, чтобы в его воспитании не повторить ошибок, допущенных с первыми детьми. Глядя на нее, и мне подумалось: «А что если б я во второй раз вышла замуж… Может быть и не наделала бы прежних глупостей». Но холодный рассудок тут же осадил: «С чего ты взяла, что будет по-иному? Нет уж, матушка, разбирайся с тем, что есть».
И другая лукавая мысль не раз посещала меня: а если бы там и тогда я встретила другого человека, который подходил бы мне во всем? Жили бы с ним мирно, ровно и счастливо, родились бы у нас двое, а то и трое деток… Но, как сказал мне священник: «И в ошибках наших действует Промысл»: в счастливом и ровном существовании увидела бы я всю свою мерзость, ужаснулась бы ей? Читала ли бы с отвращением свою жизнь, трепеща и проклиная? Едва ли… Неспроста же Господь попу стил соединиться столь разным, «неподходящим» и столь во многом греховном похожим людям. Муж дан мне был как зеркало, в котором я увидела отразившимися мои собственные вины. Быть может, начаток смирения в том, чтобы узнать себя в этом отражении и сказать: да, это я.
7.
Уже несколько лет прошло после развода. Между мною и мужем, который, кстати говоря, так и не женился, установились добрые приятельские отношения. Он исправно приносит мне деньги («алименты»), в охотку общается с сыном. Мы делимся друг с другом своими проблемами, сочувственно выслушивая один другого или, по мере возможности, давая советы. Встречаемся, как старые добрые друзья, которым всегда есть, о чем поговорить. Кажется, «на что лучше». Но не стоит обманываться безмятежием этого штиля, сменившего давно отгремевшие бури. Причина его понятна и, увы, прискорбна. Это — почти полное отсутствие взаимной ответственности и каких бы то ни было обязательств. Нам нечего делить: каждый живет так, как ему заблагорассудится. Носить тяготы друг друга нам не приходится — нет такой необходимости. Получается, что, разведясь, мы пришли к тем самым отношениям, к которым стремились, будучи в браке.
Порою муж спрашивает меня: «А что, собственно, нам мешает вновь соединиться, ведь связующую силу Таинства мы чувствуем, хоть и по- разному, но, несомненно, оба; так почему бы не зажить снова вместе?» А потому! Потому, что мы ни на грош не изменились, и, соединившись, точно так же разбежимся — не через месяц, так через год. Но второе падение будет глубже первого. Вновь разбив наскоро склеенное, мы едва ли со- берем осколки. Нет, вернуться друг к другу по-настоящему можно лишь при одном условии: если оба мы не просто переменимся, но преобразился до неузнаваемости. Возможно ли это? Богу всё возможно. А нам — человекам — для этого нужно содрать с себя три шкуры, с кровью, с потом, с усилиями и трудами непрестанными.
Бывает такое? Конечно бывает. Я знаю бывшего пьяницу, почти алкоголика, волевым усилием порвавшего со своим пороком и приведшего с собою в Церковь не только жену, но и бывших своих собутыльников. Знаю, в прошлом светских, кокетливых женщин, преобразившихся не просто внешне, но ставших церковными в полном смысле этого слова. Знаю людей, когда-то перешагнувших пограничное состояние психической болезни, а затем полностью излечившихся обращением в православие. Один из них стал священником, чье, даже молчаливое, присутствие рядом дарует твоей душе мир и покой. Поистине: у Бога всего много. Нам же грешным и тяжкосмиренным остается одно — покаяние. Это — труднее всего. Но только ради этого стоит жить.
Вера Приселкова