Русский характер Опции

[iriwka]

Русский национальный характер произрастал на четырех основаниях, которые и определяли его формирование.

1. Первозданный духовный образ и историческое предназначение, которыми Творец наделяет народ (духовный генотип). «Бог дает дары Святого Духа – всем народам, но мерою различною и особливою. Почему, кому, и сколько – не разумеем. Но исповедуем, что нет народа обделенного и отвергнутого, хотя есть народы – не соблюдшие, растратившие и зарывшие талант свой в землю» (И.А. Ильин).

2. Природные генетические свойства восточнославянского этноса (этнический генотип). «Наше своеобразие от славянской крови и славянской души, не похожей ни на монгольство, ни на романство, ни на германство. Нет на свете чистых кровей и чистых рас; все давно смешалось и переплелось. Смешалась и наша славянская кровь с азиатскими и европейскими народами. Но, смешавшись, не растворилась, а дифференцировалась – и дала своеобразный уклад: темперамента, естественности, сердечности, широты, простоты и приспособимости. И эти черты мы передаем и другим народам и другим исповеданиям, живущим с нами» (И.А. Ильин).

3. Воспитание Православием (духовный архетип). «Наше своеобразие – от нашей веры, от принятого нами и вскормившего нашу культуру греческого Православия, по-своему нами воспринятого, по-своему нами переработанного и по-особому нас самих переработавшего. Оно дало нам больше всего: живое желание нравственного совершенства, стремление внести во все начало любви, веру во второстепенность земного и в бессмертие личной души, открытую живую совесть, дар покаяния, искусство страдать и терпеть, неутолимый голод по религиозному осмыслению всей жизни и всего мира сверху донизу; и еще: непоколебимую уверенность в возможности и необходимости единения человека с Богом в этой жизни и в будущей, искание живых путей в этом единении и преодоление страха смерти через созерцание жизни и земной смерти Христа Сына Божия. Это и есть именно тот дар, который в истории христианства называется духом апостола Иоанна, который утрачен Западом и отречься от которого значило бы отречься от самого русского естества. И что еще достопримечательно, что этот Иоанновский дух пропитал всю русскую культуру – русское искусство, русскую науку, русский суд – и незаметно был впитан и инокровными и инославными русскими народами: и русскими магометанами, и русскими иудеями так, что они уже нередко чувствуют себя ближе к нам, чем к своим единокровным и единоверным братьям» (И.А. Ильин).

4. Экстремальные условия выживания на просторах Евразии – климатические, географические и геополитические сформировали исторический архетип. «Наше своеобразие от нашей природы – от пространства, от климата, от равнины, от отсутствия близкого моря, от рек, от погоды, от почвы и от растительности; и от далекого рассеяния по пространствам. Мы сами не знаем, когда и как мы вжились в нашу природу и вжили ее в себя. Но получили мы от нее много: и страстность, и созерцательность, и неуравновешенность, и свободолюбие, и склонность к лени, и братскую спайку… Наше своеобразие было довершено нашей историей. И расселенностью по равнине; и борьбою с кочевниками; и удельно-вечевым периодом; и торговлей с греками и варягами; и Киевским расцветом; и нашествием татар, борьбою с ними насмерть, их 250-летним игом; и идеею града Китежа. И далее – и вторжением западных соседей, и собиранием Руси Москвою; борьбою с Польшею и Литвою; бесконечными войнами оборонительного характера; Грозным и опричниной; Смутою и замирением юга; присоединением Малороссии; творческою бурею Петра Великого; крепостным строением, бунтами простонародья, дворянскими переворотами, нашествием Наполеона и культурным расцветом XIX века» (И.А. Ильин).

источник

[Михаил Глухарев]

В качестве продолжения - несколько цитат из статьи "Кривое зеркало публицистики" В. Аксючица:

Подмена рефлексии народного характера саморефлексией – давняя традиция русской умственной культуры. Еще Петр Чаадаев, говоря о России как о «выпавшей из истории христианского человечества», описывает на самом деле положение образованных сословий (здесь и далее выделение моё - М. Г.). Письма Чаадаева – это вопль человека, взращенного в утопии «русского Запада», но впервые с состраданием обратившего взор на огромный «материк» – Россию. Европеизированному сознанию Россия представлялась недостойной европейской цивилизации. Жизнеощущение Чаадаева было безысходно трагическим потому, что он не видел отчужденности образованных сословий от национальных корней. Не к самобытнейшей русской цивилизации, а к европеизированному культурному слою можно отнести слова Чаадаева: «Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована». Не у России, а у дворянской секуляризованной денационализированной культуры «нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего»...

Представим, каковы были бы плоды «интенсивного отношения к жизни» западноевропейских народов, если бы они обитали на пространствах, соизмеримых с российскими, с русскими морозами, с годовым перепадом температуры в 50 градусов (а не в 20, как в Европе), без ласкающего Гольфстрима, с периодическими засухами, с разбросанностью ископаемых, с отсутствием судоходных рек, ведущих в открытые незамерзающие моря? Откуда взялись бы славные европейские дороги, если бы их было столько же на душу населения, сколько в Европе, но они были бы размазаны по российским километрам? И если бы плоды цивилизации сметались с лица земли нашествиями с востока, запада и юга с периодичностью раз в 50 лет? Русский же народ, по мнению либеральных публицистов, «пассивный, безвольный, ленивый, анархический», сумел выжить в этих условиях и цивилизовать за короткий исторический срок необозримые пространства, сохранив на них все народы и создав великую культуру.

При непредвзятом взгляде очевиден факт уникальной выживаемости и творческой динамичности русского народа, что и называется интенсивным отношением к жизни и интенсивностью культуры. Но замерить эту характеристику по европейским аналогиям и лекалам невозможно. Интенсивность жизнепроявления русского народа имеет иное измерение, нежели в Европе. При европейском арифметическом исчислении она незаметна, поэтому, на взгляд европейской образованности, ее и не существует...

Наивно думать, что Европе неведомы «эксцессы национализма». Напротив, в русской истории невозможно представить геноцид, которому цивилизованные европейцы подвергли народы черной и желтой рас на Африканском, Американском и Австралийском материках. В России никогда не было порабощения и истребления других народов, не было государственной политики скальпов (когда власти платили за убитых индейцев), а также идей расового превосходства. В России невозможно обнаружить такого «национального бахвальства» и презрения к иностранцам, как у англичан, французов и немцев, у которых в крови разделение людей на белых и цветных, на высшие и низшие расы, на дикий Восток и культурный Запад...

Николай Бердяев утверждал, что в русском народе дух пребывает в потенциальном, непроявленном состоянии, он «плавает» в «душевно-телесной стихийности»... Но многих внимательных читателей Бердяева в Европе таковые черты национального характера могли раздражать и побуждать «дооформить» русскую неупорядоченную массу... При этом остается необъяснимым, почему упорядоченная, дисциплинированная немецкая армия при многих попытках «дооформить» Россию ни разу не брала Москвы. В то время как русская неупорядоченная масса, не проявляя желания влезать в германские дела и ни разу по своей инициативе не нападая на Германию, неоднократно оказывалась в Берлине... Подобные выводы о русском характере и России далеко не безобидны, ибо могут оказаться приглашением для некоторых «цивилизованных» властителей проявить на российских просторах свое «дисциплинирующее, организующее и оформляющее» начало...

Действительно, бывали случаи, когда в русском народе величайшее добро переходило в величайшее зло. Но не так легко, как с легкой руки Бердяева. Это случалось во времена национальных катастроф и исторических бедствий, которые обрушивались на народ далеко не по его вине... В тяжелейших испытаниях не удивительно, что надрывались силы народа и рушились нравственные устои. Удивительно то, что во всех катастрофах русский народ сохранялся и выходил из них более сильным. Характер русского народа поляризован, но в других измерениях. Это не врожденное свойство стихийной души, а срывы при невыносимых испытаниях. Непрерывная борьба за существование требовала напряжения гораздо большего, чем у европейских народов. Когда силы народа не выдерживали исторического бремени, волевое напряжение срывалось в стихийную вольницу, но неизменно временную. Национальная трагедия не имеет отношения к «легкому переходу величайшего добра в величайшее зло».

Некоторые пороки складывались как реакция защиты от чуждого жизненного уклада (Проблематично!!! - М. Г.). Народ не хотел работать так, как диктовало европеизированное барство, и защищался ленью. Характер трудолюбивого народа с петровских времен развращался в неорганичных для него условиях. Вместе с тем, утрируя недостатки, писатель не замечает, что настолько ленивый народ не смог бы прожить такую историю: отбиться от нашествий со всех сторон, освоить огромные суровейшие пространства, создать уникальную культуру. Такая характеристика может иметь отношение к дворянству, которое не могло не брезговать «длительным будничным трудом», ибо видело свою задачу в освобождении от всяких обязанностей и труда...

Интересна и предыдущая часть работы "Русский характер" (а именно "Экзистенциальная боль русской литературы").